Я все же знал, что вечером опять окажусь в одном теле с Юлией. Сегодня же причины для беспокойства были определенные и зловещие. Опять никто не подходил к телефону ни в нашей временной квартире, ни в высотном доме. Лишь в шестом часу я дозвонился до Валерии Борисовны и спросил, нет ли у нее Юлии, А чего ты такой взволнованный? - услышал я от Валерии Борисовны. - Вчера загулял, а сегодня затеваешь розыски.Нет ее, нет. Сведения о загулявшем Валерия Борисовна могла получить из утреннего разговора. Впрочем, похоже, ее доченька накануне тоже не проявляла благонравия. Валерия Борисовна, - начал я осторожно, будто обязан был соблюдать себя конспиратором, - как бы вам сказать... У нас здесь ходят неприятные слухи..Может, и не имеющие оснований..Малоизвестные, к счастью, вам Анкудина и Михальчишин... будто бы они (слово арестованы я произнести не смог)... будто бы их задержали... Из-за каких-то, наверное, недоразумений..Я замолчал. И Валерия Борисовна долго молчала. Юлечка, - начала шептать Валерия Борисовна, потом ее интонации стали уверенными. - Ну, наша Юлечка ничего такого вытворить не могла бы, она девочка благоразумная... - Это вы мне говорите? - спросил я. - Когда вы с ней общались? Только утром? - Нет, она звонила мне час назад.Не из дома вашего, нет... Она на лету... У нее много сегодня дел в городе...Ну ты ведь знаешь о ее делах... - Знаю, - буркнул я. - Но если она позвонит, попросите ее от моего имени быть и нынче такой же благоразумной, как всегда. Часов в одиннадцать вечера короткие гудки в трубке меня успокоили. Значит, Юлия дома. И позже наш телефон был занят. Тут я стал на подругу досадовать.Неужели она не догадывается о моих тревогах и страхах и не может одарить меня хотя бы одной успокоительной репликой? Или - неужели она обиделась на меня и до сих пор дуется из-за вчерашнего моего якобы загула? Не должна была бы... Или она по каким-то причинам полагает, что своим звонком может навредить мне? Это соображение сейчас же было отметено как нелепейшее. Чем она могла навредить? Да еще - именно мне? И вообще, не случилось ли на самом деле пустяковое недоразумение, оно ведь, если к нему и впрямь с какого-то бока пристроились кэгэбисты, могло обрасти самыми невероятными толкованиями и слухами - у нас с памятью о тридцать седьмом годе это было бы вполне объяснимо и даже ожидаемо. И если учесть, что в персонажах происшествия, бывшего или не бывшего, оказались (опять же - истинно ли оказались?) такие люди, как Миханчишин и Анкудина, с их амбициями, фанаберией, игрой в рискованные слова, фантазиями, наконец, не исключено, что сами они и породили слухи с преувеличениями. Так рассуждал я, сидя у себя в коморке в ожидании двух последних подписных полос. В общениях их кружка (название это, конечно, условное, ни к чему не обязывающее, убеждал я себя) главными были лишь слова. Одни слова! А чем слова тихих московских интеллигентиков, да еще и произносимые полушепотом и для самих себя, могли оказаться опасными для устоев сильнейшей в мире державы? Ну ладно, Синявский с Даниэлем. С теми случай был доступный пониманию. Они свою клевету на собственное отечество (сочинения я их не читал, но уговорил себя поверить экспертам) тайным образом отправляли к зарубежным ехиднам, да еще получали от наших недругов сребреники. Тут было нечто общественно значительное. Хотя и в истории с Синявским и Даниэлем я не все понял. Приговор не показался мне умным и сколько-нибудь полезным.Ну, пожурили бы их всенародно, оценили бы (с разбором) их подлости, ну, в крайнем случае, посоветовали бы им отправиться на поселение к своим друзьям-публикаторамА сажать-то их не следовало, что они, военные тайны, что ли, продали? Нет ведь..А уж эти анкудинские кружковцы-затейники - что они могли учудить? Да ничего! Какие уж такие опасности для державы вихрились в шальной апельсиновой голове Юлии Цыганковой? Смешно говорить... И я чрезвычайно удивился бы, если бы выяснилось, что в листовках сретенских ребятишек были призывы к свержению власти или оскорбления личностей наших поднебесных вождей. Так, небось деликатные просьбы не оживлять Иосифа Виссарионовича. Бунтари и мятежники среди говорунов и особо мыслящих Анкудиной вряд ли были..Может, все и обойдется, успокаивал я себя. И будто бы успокоил.Но ненадолго. Все же я почти ничего не знал о занятиях кружковцев. Юлия меня от многого уберегалаА вдруг обнаружатся дела или казусы, к каким охотники за нарушителями приличий общественного спокойствия и государственного равновесия смогут применить параграфы из кодексов, требующих всенародного обличения и карательных мер? Юлия уберегала меняЯ теперь должен был уберечь Юлию. От чего? Не важно. От всего. Или хотя бы разделить ее долю. Иначе мне стыдно было бы жить. В ночном автомобиле, развозившем нас по домам, я пришел к решению. Если у Юлии были дела или деяния..Я не мог подобрать слово... какие, по мнению лубянцев, дают поводы для карательных мер, я возьму эти деяния на себя...Ну, не все..А хотя бы часть...Но большую!.. Я, мол, ходил туда-то, я убеждал того-то, я затевал то-то, я перепечатывал то-то и то-то, я передавал рукописи тому-то и туда-то. И так далееМне, человеку серьезному и основательному, поверят, а ей, если она вздумает спорить, дуре взбалмошной, веры не будет.Но надо все обговорить. Сейчас же все и обговорим. Сейчас я войду в квартиру, обниму Юлику, возьму ее на руки и буду носить хоть всю ночь, и мы все обговоримЯ рассмеялся, вызвав удивление соседей в Волге. Сейчас мне писать об этом неловко, мысли того Куделина наверняка породили усмешку и моего долготерпящего читателя, но такова была блажь влюбленного юнца. Днем пребывающего в страхах, вечером - обнадежившего себя, в машине - обрадованного собственной готовностью к жертвоприношениям. Если ее посадят, - постановил я в машине, - должен сидеть и я... Юлия ожидала меня в гостиной. Она не бросилась мне навстречу. И меня некая сила не подпустила к ней. В эти часы Юлия обычно ходила по квартире (и не ходила, а шлялась) в халате, или в каких-нибудь вольных спортивных одеждах, или почти раздетая.Нынче же она была в дорогом дневном наряде, будто намеревалась отправиться в театр или на торжество. И вид у нее был мрачно-торжественныйМолча мы стояли друг против друга. С минуту. Всех посадил? Всех сдал по списку, и людей, и квартиры, всех, кого тебе по дурости и простодушию назвала Анкудина! Подонок! Хорошо заплатят! Бога вспомнил! Это - ты-то! У тебя и любовь оказалась служебная. Ты и ко мне прибился, чтобы вынюхивать. И с Викой тебе тоже небось давали поручение. Шваль солодовниковская! Стукач! А кликуха-то твоя какая стукачья? Открой, порадуй! Может, Проверяльщик? Или Футболист? Или Историк? Ключевский, может? Или Солонка? Солонка номер пятьдесят семь? А? Я дал себе слово более не открывать рот. Пошел в коридор, снял с антресоли чемодан.Наполнил его своими вещами быстро, их было мало. Бросил в чемодан и взятые из дома книги.Неприятнее всего вышло выбирать белье. Оно у нас с Юлией лежало вместе. Юлия стояла метрах в трех от меня и двумя руками направляла на меня пистолет. Почему-то именно в это мгновение я сообразил, что на ногах у Юлии туфли на шпильках. Зачем эти шпильки? Никого вы не казните, Юлия Ивановна, - сказал я и шагнул к Юлии. - Надо было заниматься спортом. Ваша сестра Виктория объяснила бы вам, что из этого оружия можно лишь опалить мухе крылья. Какой идиот и зачем снабдил вас стартовым пистолетом? Я закрыл чемодан и пошел к двери. Вслед мне неслись бранные слова и девичий рев. Прежде чем захлопнуть дверь квартиры, я посчитал необходимым произнести: Домой я добирался пешком. Да и идти-то мне было всего двадцать минут. Чашкины спали, а пиво мое в холодильнике стояло. И то благо. Выпала хоть какая-то почти ночная поблажка судьбыЯ был огорошен.Ничего подобного в моей жизни не случалось. Сейчас я вспоминаю о тогдашней своей маяте не то чтобы не болезненно (та боль нет-нет, а возникает тоской), не то чтобы легко, но во всяком случае - переносимо. В ту же ночь и на следующий день каждая минута была для меня мучительной. Любое отвлечение прерывалось мыслью: а Юлии больше нет в моей жизни. Юлии нет! Нет Юлии! Черта проведена в моей судьбе. Черный предел, за которым - лишь тьма и одиночество. И позор. Дома ко мне еще не пришло ощущение позора. Возникало лишь предчувствие позора.Но и его было достаточноЯ вспоминал подробности последнего свидания с Юлией, прощания с ней. За что, думал я, отчего такая нелепость и несправедливость? И неужели все это произошло в реальности? Произошла моя погибель. Вот что произошло! Но казнь твоя еще впереди! - произнес кто-то во мне. Какая еще казнь? - взвилось во мне недоумение. - Казнь-то еще какая? А та самая, какую намеревалась произвести Юлия. И я снова видел ее, наклонившуюся в яром порыве с пистолетом в руках, и туфли эти ее лучшие на тонких каблуках... Торжественная выверенность казни как ритуала?..Но драматизм (для меня-то без сомнения - трагизм) ночной сцены - обвинение, брошенное единственно необходимым для меня человеком, в доносительстве, в предательстве, наконец - в служебном лицемерии в любви, - явно снижался дурацким эпизодом со стартовым пистолетом. Тут в трагедию врывался фарс. И мне начинало казаться, что, может, и вся ночная сцена - несерьезная и что сейчас все рассеется, Юлия позвонит, отыщет меня и...Но Юлия не звонила. И я знал, что она не позвонит. Утром я был вынужден разъяснять Чашкиным, что я пожил всласть у одной из своих приятельниц, но теперь экскурсия закончена и я возвратился восвоясиЯ еще при этом шутки сотворял и выдерживал подмигивания с улыбками понимания соседа ЧашкинаА в редакции ко мне пришло болевое ощущение позора. Раз для чьих-то выгод Юлию сумели убедить в том, что я стукач и был подослан к ней информатором с поручением сдать кружок Анкудиной, то отчего же для тех же самых выгод не разбросать слухи обо мне и среди моих сослуживцев или даже университетских приятелей? По коридорам редакции я шел, еле кивая знакомым, взгляды их оказывались для меня ожогами, я все ожидал, когда мне бросят в спину или в лицо: Стукач! Добрый день, - весело и чуть ли не напевно зазвучал мой собеседник. - Вы-то небось иной голос ожидали Услышать! И женский, скорее всего.Но извините. Это всего лишь Сергей Александрович. Тот самый, Василий Николаевич, тот самый! Вы уж не беспокойтесь! Сергей Александрович Кочеров. Или вы обо мне запамятовали? Не вспоминали в забавах-то веселых? Очень признателен вам, - рассмеялся Сергей Александрович. - Ну и как ваша жизнь драгоценная, Василий Николаевич, протекает? Это уж точно, нашими молитвами. И в особенности - моими, - опять рассмеялся Сергей Александрович. - Ты хоть понял, говно невесомое, что нами брезговать и нас обижать не следует? Или до тебя и теперь не дошло? А кто же еще-то! - чуть ли не вскричал Сергей Александрович. - Я же тогда, Васючок, говно в проруби, сказал: пожалеешь, что принялся передо мной выеживаться. И предупредил: разговор наш будет иметь продолжениеМы еще с тобой встретимся... Ишь ты неприступный какой! Ты повыкобенивайся, повыкобенивайся! Давай! Ты еще сам приползешь к нам с пожеланием оказывать посильную помощь... Ты сейчас где? Ты в углу! В углу ямы помещика Троекурова, и к тебе медведь подпущен.Но ты не Дубровский и не располагаешь револьвером. Раньше тебя, при твоей невесомости, и ухватить было не за что, а теперь-то мы тебе в яму веревку кинем, ты сам за нее ухватишься и выползешь к нам...Нет, уже и не из-за бабы. Из-за себя. Из-за своих соображений о сути жизни. И вот чего я не могу понять, я не лукавлю, отчего это вдруг я, пустышка, червяк, говно невесомое, ввел вас в такое раздражение или даже в злобу, что вы, аки титан Зевсов, пыжитесь, усилия прилагаете, чтобы меня истоптать или уничтожить? В чем ваше удовольствие? Тут, можно предположить, содержится нечто болезненное..А затем, чтоб ты знал, что каждый, кто уклоняется от служения пользе и мощи Отечества, спокойно жить не долженМы еще про тебя такие достоверные сведения разбросаем, что ты за веревку все же ухватишься! Твое дело.Но будешь дурак! Ты теперь злишься на все и на всех. Окажись я рядом с тобой, ты бы кинулся на меня со своими кулачищами и стал бы забивать насмерть! Впрочем, я ведь тоже не хил и обучен разным фокусам...Нет нужды бросаться на вас. Зачем? - сказал я. - Мне известны пророчества Матроны. В частности, и относительно вас. И достаточно. Была такая пророчицаМатрона, - сказал я. - Ее опекали. С ней общался Иосиф Виссарионович. По делу. Вам-то положено было бы о ней знать. Упаси Боже, - сказал я. - Но мне удивительно, что вы именно теперь-то на меня дуетесь? Мордой прокатили меня по столу. Сами-то, может, за проведенную операцию звездочки две получите. И при этом воспользовались моим именем и моей честьюМожет, и генералом со временем полагаете стать, а на меня дуетесь... Разговор, естественно, не улучшил мое настроение. Сведения, как и обещано, разбросают. Какими же крючками и веревками добывал Сергей Александрович сотрудничество Бодолина, достойного иметь псевдоним, и куда направлял его усердия? Мне было страшно выходить из своей коморки. Все в мире стали моими недоброжелателями. Все могли презирать меня. Тыкать в меня пальцами: Он (я) посадил двадцать (или сколько там?) свободомыслящих личностей.Не пожалел даже свою ЦыганковуМерзость какая!... Погоди, Цыганкову никто не сажал, отчитывал я себя.Но зачем я ляпнул про Матрону, начались новые сокрушенияМальчишество глупейшее! И сейчас же пришла уверенность в том, что и Ахметьев, вовсе не опасавшийся соседа Чашкина, подозревал во мне подлеца, а потому и наградил меня сведениями, несомненно ценными для таких, как Сергей Александрович, для всей их породы, чтобы потом выяснить, куда подаренные сведения утекут и где выплывутЯ в день беседы такую возможность не исключал, а сейчас отношение ко мне Глеба Аскольдовича, его подозрения и подвохи казались мне совершенно очевидными. Вот только цели подброса мне Ахметьевым фантазий, чуть ли не болезненно бредовых, с пророчествами Матроны и о вожделении стать осознающим себя Призраком-Исполином, так и оставались мне неясными.Но и пытаться разъяснить их заново я не был намерен. И никто ни слова из меня о разговоре с Ахметьевым не вытягивал, а я сам взял и проболтался про Матрону. Да и кому! Мальчишество, сопливое мальчишество! Но как тут можно было допускать мальчишество - в мои годы Михаил Юрьевич уже писал историю Печорина! Есть я совсем не хотел, меня чуть ли не тошнило, но чтобы побороть свои страхи, чтобы они не унижали меня, я заставил себя отправиться в столовую. Свободное место оказалось за столиком с типографскими, но за спиной моей сидели женщины из нашей Группы ЖалобЯ одолел творог со сметаной, перловый суп и принялся вдавливать в себя печенку с макаронами. Тогда я и услышал: Миханчишин..Миханчишин..А эта-то, лахудра Цыганкова...Наши дамы явно не относились к поклонницам лахудры Цыганковой. О ней-то что тревожиться! - фыркнула одна из дам. - У нее же папа - сам Корабельников. Кто ее посмеет тронуть! Я отодвинул тарелку с печенкой, глотнул кисель из стакана и ретировался, не перемолвившись ни с кем словом, в свою коморку. Действительно, кто посмеет тронуть дочку самого Корабельникова? Надо взять себя в рукиА то ведь, возвращаясь к себе, готов был сейчас рычать на каждого из повстречавшихся мне. Был бы я волком, у меня шерсть, наверное, стояла бы дыбом. Или мне еще предстояло превратиться в волка? Принесли полосы, я сидел над ними в одиночестве, успокаиваясь. И когда, часа через полтора или два, снова зазвонил телефон, я не стал подскакивать и хватать трубку. Валерия Борисовна, ваша дочь имела с вами утреннее общение? И рассказала ли она вам о событиях своей жизни?
Не о всех.Но хотя бы о некоторых? Да, арестовали. Сегодня в двенадцать, в первом часу. Прямо на улицеА на вашей квартире, на проспекте Мира, все переворошили... Известие, конечно, малоприятное, Валерия Борисовна. И я вам сочувствую.Но я тут при чем? Она вам, надеюсь, поведала о вчерашнем ночном случае? Ну вотЯ не существую для Юлии ЦыганковойА для меня не существует Юлия Цыганкова. И говорить нам с вами более не о чем.Не жестоко ли я повел себя по отношению к Валерии Борисовне? О ней-то я, пусть она даже во всем была согласна с дочерью, своего мнения не изменил.Но чего она хотела от меня? Или - чего ждала? Одного лишь сочувствия? Или поступка? Но какие в нынешней ситуации возможны (и зачем?) поступки? Нет, я должен был забыть о доме Корабельниковых-Цыганковых.Ночью мне стало совсем плохоЯ купил в буфете у Тамары бутылку водки (Тамара сострадательно провела рукой по моему лбу, вот уж кого, похоже, вовсе не беспокоило, дурны ли мои дела или нет), но дома в ожидании бессонницы я смог выпить лишь две рюмки.Не пошло. Да. Все, погибель, считал яЯ и теперь не насмешничаю над собой тогдашним, я, человек, кого привыкли признавать уравновешенным и благоразумным, в ту ночь и впрямь был в трех метрах от погибели. В моей жизни, полагал я, - обрыв по линии, далее - тьма и одиночество... И хоть бы дело у меня какое было из тех, что - на всю жизнь! Не было его. Все временное - сидение в Бюро Проверки, гоняние мяча. Выходило, что Юлия - Дело моей жизни. ан нет... И оттого, что не было у меня коренного Дела, а сам я болтался в природе пустышкой, и удавалось Сергею Александровичу и иже с ним загонять меня в углы и тупики. (Кстати, не было ли в словах ловца человеков об отсутствии у меня в углу Троекуровой ямы револьвера намека на отобранный у Юлии стартовый пистолет, мол, и о нем им известно?) А, все равно! Тоска жутчайшая, тоска черного предела и потери всяческого смысла пребывания на земле сокрушила меня. Выть хотелось. У матери с отцом в аптечке таблетки должны быть.Не все же они забрали на дачу, - явилось мне. Единственно кому мой уход принес бы беды - это старикам.Но у них останется дочь, сестра моя, и ее дети, в оправдание моей жестокости пришло холодное соображение. Таблеток оказалось немного, да и какие воздействия они могли оказать, я не знал. Угрюмая необходимость, даже зуд этой необходимости, ни разу прежде мною не испытанный, подгонял меня к неизбежному действию, какое принесло бы мне не только избавление, а совершеннейшую сладость. И именно не избавление, а вдруг возникшая в моем нетерпении всеобъявшая, вселенская сладость, которая все мне заменит и возместит, и была для меня теперь главным, наивысшим в моей жизни. Так, в сарае, - соображал я, - есть крюки и есть бельевые веревки, высота там два метра, надо бежать в сарай! И побежал бы.Но тогда что-то кольнуло меня. Воспоминание о чем-то. О каком-то случае...Ничего себе - о чем-то! Об Иуде. Предал, донес властям, повесился. Для рассуждений со стороны очень даже близко и сопоставимо. Сопоставимо! Должен заметить, что в той дури мысли мои отчего-то были не судорожно скачущими, а довольно правильно выстроенными. И сейчас же мне сопоставление евангельского сюжета, пронзившего века, с маленькой историей солодовниковской швали (да еще с крюками в дровяном сарае и бельевыми веревками) показалось смешным.Но может, для Сергея Александровича именно это сопоставление было взлелеянным, а бельевая веревка в дровяном сарае оказалась бы чуть ли не изящным украшением всей его каверзы? Представив потирания рук Сергеем Александровичем, я взъярился. И тотчас вспомнил историю любимого кота Кости Алферова Мурра (этот жестокий требователь документальной чистоты не только в исторической литературе позволял себе почитать и такого фантазера, как Гофман). Костя отвез Мурра, сибирского котяру, в Останкино, в лечебницу для животныхМурр был так плох (не двигался, глаза от болей затянуло пленкой), что его решили усыпить. Костя взмолился, упрашивая кота спасти. Это растрогало ветеринаров.Но лечебница была забита, и Мурра отнесли в помещение, где сидели три собаки. Больные раздраженные барбосы, каждая размером с собаку Баскервилей, надвинулись на кота. Тот осознал, где он и с кем он, встрепенулся, принял боевую стойку, зарычал, выпустил когти. Будет жить, - сказал ветеринар. Он и теперь живет. Понятно, что соображения об этом пронеслись тогда в мгновение, но в мозгу высеклось: А я-то чем хуже алферовского кота? Надо жить и огрызаться назло Сергею Александровичу и прочим псам Баскервилям! Однако утром мой воинственный пыл и мои кратковременные упования рассеялись. Простое безразличие ко мне вышло бы теперь радостью.На работе Зинаида Евстафиевна и Нинуля ни о чем меня не спрашивали, обращались лишь по делу. Это меня тоже настораживало. В полтретьего позвонила Валерия Борисовна: Василий, не бросай трубку, я тебя прошуЯ должна с тобой встретиться. Что бы ты ни думал обо мне и о Юлии. Тебе этот разговор не нуженА мне необходим. Как ты этого желаешь, он и будет нашим последним с тобой разговором, отпросись у своей начальницы на часок. Буду ждать тебя на бульваре.Но не у Пушкинской, а на Страстном.Ниже Петровских ворот.Напротив монастыря. Там скамейки всегда пустые. Утром шел дождь, и теперь нет-нет а сочилась с неба осенняя изморось, песок Страстного бульвара был влажен, и по нему вяло прохаживались голуби. Скамейки стояли мокрые.На одной из них, напротив Апраксинского дома, нынче поликлиники, меня ждала Валерия Борисовна. Сидела она в темно-синей болонье с капюшоном, а на коленях держала зонтик. У тебя нечего подложить под зад-то? - поинтересовалась Валерия Борисовна. - Вот возьми Огонек (достала из сумки). Присядь на негоЯ не знаю, Василий, сама, - сказала Валерия Борисовна, - зачем я тебя, представляя, каковы твои настроения, сюда вызвонилаМожет, мне надо сейчас с кем-то поговорить, а поговорить не с кем.Но вдруг и ты услышишь от меня нечто для тебя интересное... Тебе плохо, Василий. И мне тошноМне тошно оттого, что, если Юлия до утра пробудет в застенке, она погибнет.
Если даже останется живой - сойдет с ума. Во-первых, я знаю Юлию. Она не выдержит. Она к этому не готова. Она именно готова к тому, чтобы взорваться и сгореть в одночасье. Хотя и надумала поиграть в некоего московского Овода.Но не в моем знании Юлии дело. Куда важнее то, что мне сказали ясновидящие и гадалки, а они ошибаются редко. Была, - сказала Валерия Борисовна. - Я ходила к ней на Тверской, там где теперь банк. По поводу Виктории... и... Ивана Григорьевича... Да тебя что, Матрона интересует больше, чем Юлия? Пожалуй, что больше, - подумал я. - Значит, Матрона существовала. Уже легче. Значит, об Ахметьеве я могу молчать. Скажу, коли спросят, что о Матроне я услышал от других. От многих... И вообще можно было забыть о Матроне и ее пророчествах вовсе. Что я и сделал. Прежде, правда, сказал: Ты насмешничаешь! Матрона - из святых, из поднебесных! А мои ясновидящие и гадалки - земные, хотя посвященные и с секретами, но они точные. В случае с Юлией и вообще не могут ошибиться. Если на ночь Юлию оставят в застенке, она погибнет. Или станет безумной, без всяких надежд на исцеление. Это приговор Юлии. И мне. К ясновидящим и гадалкам я в ту пору относился с иронией.Но в случае с младшей Цыганковой, насколько я познал натуру Юлии, они могли ясно видеть и гадать за любое вознаграждение без всякого риска. Валерия Борисовна, - сказал я, - у вас же приятельницы и сами очень влиятельные, и при этом снижены главных мужчин в стране. Василий, ты держишь меня за дуру? Конечно, я объездила и обзвонила всех.Не могут.Не в их силах. Или просят подождать пять дней, неделюА самая главная жена сказала, что и у ее дочери затруднения, и если она примется хлопотать о чужой дочери, ее не поймут. Ты знаешь, о чем я? А Иван Григорьевич? - я будто бы напомнил о нем Валерии Борисовне. - Вы сами говорили мне: он не последний человек в государстве. Вызовите его! Можно ведь связаться! По телефону. Или как там. Есть правительственная связь. Если вы верите в точность предсказаний, вызывайте его в Москву! Василий, что ты несешь! - Валерия Борисовна повертела пальцем у виска. - Ты где работаешь? Ты что - не знаешь об их нравах и привычках? Он же - боец партии. И у него горячее задание. Если бы сейчас принялись заколачивать гвозди в гробы всех его родственников, он обязан был бы не думать о них, а с милыми улыбками продолжать переговоры. С Микояном была история... Доводы Валерия Борисовна привела убедительные. И тут Валерия Борисовна начала выпаливать слова, иногда - громко, иногда - полушепотом, не дожидаясь моих вопросов, недоумений или советов, и речь ее не всегда была связной, случались в ней логические скачки. К тому же выходило порой, что Валерия Борисовна обращалась необязательно ко мне, скорее даже и не ко мне, а к кому-то, в воздух. И кого-то она была намерена отчитать и заклеймить, а кого-то опасалась, тогда и переходила на полушепот. По ее убеждению (уж я-то знаю этих интриганов!), вся эта история, все это дело направлено прежде всего против Ивана Григорьевича (позже это подтвердилось лишь частично). Если нынешняя его миссия выйдет удачной, в продвижениях Ивана Григорьевича наверх сейчас же заработает эскалатор или фуникулер, а это многим мерзавцам и завистникам ни к чему. Вот тут-то историйка с листовками на Лубянке и причастность к ним, пусть и отдаленная, пусть косвенная, дочери Корабельникова свалилась на них чуть ли не подарком. Конечно, ей, Валерии Борисовне, следовало бы сейчас бежать с челобитными к Столпам, какие к академику Корабельникову относятся без зависти (им-то это зачем?), а спокойно и разумно. Прежде всего к Юрию Владимировичу Андропову, тот вообще, говорят, умница и даже пишет стихи. С Иваном Григорьевичем они не раз сталкивались по каким-то международным рабочим делам.Но Юрия Владимировича в Москве нет, где он и когда вернется, Валерии Борисовне узнать не удалось. Еще более верным был бы ее поход к Михаилу Андреевичу Суслову. Тот, хоть и укоряет Ивана Григорьевича в либеральном отношении ко всяким там бякам из Варшавы и Праги, то есть к ревизионистам и оппортунистам, все же ценит его за некоторые теоретические труды.Но Суслов плохо относится к женщинам, особенно к женам начальственных особ, и попасть к нему на прием нет никакой возможности. И телефоном к нему не пробьешься.Не соединят. В отсутствие Юрия Владимировича в его ведомстве дело с листовками, Анкудиной и Юлией находится под присмотром первого зама генерал-полковника Бориса Прокоповича Горбунцова. (Придется совершить отступление. Фамилию употребляю здесь условную, потому как и тогда не знал и теперь не знаю подлинную фамилию генерала. Под одной фамилией он партизанил в войну, под другой - служил на партийной работе в Харькове, может, он был и не Горбунцов вовсе, а, скажем, Гордецов, или Непомнящий, или Морковенко, не важно. Имел он и литературные псевдонимы. Они в разных вариантах появлялись в титрах кинофильмов (соавтор сценария либо консультант) и на обложках документальных повестей о разведчиках и партизанах. Вроде бы он был Героем Советского Союза. Уже при мне после десятилетки (добывать стаж) пришла в редакцию светленькая и тихонькая девочка Люся Сусекина. Стала она разборщицей писем, мы с ней, люди одного ранга - технические работники, имели несколько случаев уважительного общения.Но однажды кто-то из начальников проболтался о том, что Люся Сусекина - любимая дочь легендарного генерала Горбунцова. Люся тут же исчезла, где и под какой фамилией она продолжала добывание стажа, мне неизвестно.Но возвращаю себя к словам Валерии Борисовны.) Так вот, продолжила Валерия Борисовна, этот Горбунцов и хозяин сейчас над судьбой Юлии. Говорят, он не дурак, у него жена красавица, в число недоброжелателей Ивана Григорьевича он вроде бы не входит. У нее, Валерии Борисовны, есть телефон генерала, понятно, вертушки, правительственной связи, она достала клочок мягкой бумаги с номером генерала и трижды произнесла его, как бы пропела, будто бы наслаждаясь благозвучием собранных в нем цифр. И замолчала. Валерия Борисовна, - не выдержал я, - состояние ваше я могу понять.Но зачем я вам? Вы сказали: некому выговоритьсяМожет быть, может бытьМне это знакомо.Но что-то тут не так..Я в последние дни стал человеком мнительным, болезненно, возможно из-за собственного эгоцентризма, реагирующим на всякие мелочи. И потому теперь могу предположить худшее. Вы, полагаю, разделяете мнение дочери обо мне, о своеобразном моем участии в ее судьбе, это ладноА предположение худшее состоит для меня в том, что вы в своих сегодняшних надеждах отчаяния видите во мне какого-то отличника из числа злодеев вашей дочери, способного в силу особенных заслуг в этом деле пойти куда-то и просить об облегчении участи Юлии Цыганковой. Вы пребываете в заблуждении. Васенька! Да упаси Боже! - воскликнула Валерия Борисовна. - Я именно желала тебе выговориться. Кому же еще-то? Вика - в Лондоне. Кроме тебя, здесь никого и нет..Я чуть было не заявил Валерии Борисовне, что не совсем еще очумел и могу понять, когда человек лукавит, а когда нет, но выкрикнул иное, я был на грани нервического срыва: Что я должен сделать-то теперь, Валерия Борисовна? Какого действия, и немедленного, вы от меня ждете? На Красную площадь пойти с плакатом Свободу Юлии Цыганковой!? По Голосам сделать заявление? Или Кремль взрывать? Чего вы хотите-то от меня? Васенька, успокойся, успокойся. - Валерия Борисовна принялась гладить мои волосы, я как бы нырками стал отстраняться от нее, чтобы избежать неприятных мне нынче прикосновений. - Я догадываюсь, что пришлось пережить тебе.Но и ты пойми меняЯ без нее жить не буду. Иван Григорьевич опоздаетЯ теперь хватаюсь за последние тончайшие ниточки. Ты прав, я лукавила. Хотя и хотела просто поглядеть на тебя, чтобы утвердиться в чем-то... Но был у меня на тебя и расчет... Ты достаточно на меня обижен, а сейчас, возможно, тебе станет еще обиднее. Корысть же моя такая..Я выйти на генерала не могу...Нет никого, кто бы устроил мне разговор..А у вас в редакции есть человек, какой мог бы сам позвонить Борису Прокоповичу. У них отношения чуть ли не приятельские... Юлия сотрудничала в вашей газете, и упомянутый мной человек мог бы попросить, мог бы даже поручиться за нее... Вот и обида-то твоя еще более воспалится, - вздохнула Валерия Борисовна. - А я и телефон-то тебе генерала зря называла... Так, на всякий случай... Тому-то человеку этот телефон должен быть известен. Значит, ты меня обманываешь, Василий. И себя, видно, тоже. Юлии Цыганковой для тебя же более не существует? Так? А тут ты готов разводить церемонии. С чего бы вдруг? Зашел бы, передал бы мою просьбу...Не смогу.Не из-за Юлии Цыганковой. Вовсе не из-за нее. Из-за другого. И куда логичнее вам самой обратиться к Кириллу Валентиновичу.. Расстроил ты меня, Василий, - Валерия Борисовна, похоже, рассердилась, глаза ее стали чуть ли не злыми, я и готов был услышать от нее злые слова. - Видимо, придется обратиться самой. Хотя и вряд ли выйдет какой толк... Васенька, а скажи-ка ты мне. Записки-то Юлькины, те, что она тебе оставила перед побегом в Киев, ты позапрошлой ночью уничтожил, сжег, растоптал, в мусор выкинул? Я так и думала! - заулыбалась Валерия Борисовна, улыбка ее вышла ведьминской. - Ты и не разорвешь, и не сожжешь ихА будешь вечно в них заглядывать. И сегодня загляни. И подумай. И снова поразмышляй, кто такая ЮлияА завтра тебе будет горько. И стыдно.На всю жизнь стыдно.Насчет предсказаний ясновидящих я не шучу. Бубновый валет...Не ты, не ты!.А тот, он бы смог... Проваливай на службу, зятек ненаглядный! Безродный зять, - сказал я. - Комическая опера Тихона Хренникова по мотивам повести семнадцатого века о Фроле Скобееве. Фу ты, господи, чушь какая! Ну и дурень! Дурачься себе, дурачься! - Валерия Борисовна взмахнула зонтиком и двинулась в сторону Пушкинской. Записки Юлии Ивановны с объяснениями ее исторических вниманий ко мне, беловая и с каракулями черновика, находились теперь в Солодовниковом переулке. Коли бы они лежали теперь в моих карманах или в редакции в ящике письменного стола, я бы их немедленно уничтожил. Что же я их позавчера и впрямь не сжег, не разорвал, не спустил клочьями в унитаз? Дурень он и есть дурень. Она ведь, Валерия Борисовна, желала заставить меня усомниться в моих нынешних установлениях. Перечитай, перечитай, мол, послания взбалмошной девицы с ее символикой, жизненными красивостями и ритуалами и усомнись. Тогда - месть и освобождение неизвестно от чего, теперь - пощечина презрения, приговор и казнь (но нет, про казнь и стартовый пистолет Валерия Борисовна, видимо, не знала, я это почувствовал). Все это - глупость, игра, блажь, но за блажью и шиллеровскими знаками (почему шиллеровскими, а не шекспировскими, спрашивал я себя), за ними - любовь. И ей надо верить. И ею надо жить.Нет, Валерия Борисовна, пообещал безродный зять несостоявшейся теще. Сегодня же ночью бумажки Юлии я уничтожу, перечитывать их не стану. Перед отъездом Юлии в Киев меня удивило и раздосадовало одно. Сейчас же - совсем иное, с прежним несопоставимое. И не удивило и раздосадовало, а именно огорошило и к земле пришибло. И была ли любовь или ее не было, это обстоятельство (звучит-то как в судебном документе) изменить для меня ничего не могло. Сожгу! С болью, но - вконец! - уничтожу в себе Юлию Цыганкову! Стало быть - со сладостной болью! Даже нетерпение возникло во мне (скорей бы, скорей - домой и спалить их), сходное с любовным желанием. И тут я испугался. Уничтожу в себе! А не станет ли